Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

eye

территории нормы

большое интервью Владимира Сорокина. довольно скучное, правда (это же новая Lenta.ru), но с другой стороны, знаете — а о чем вообще говорить с пророком? вот и я бы тоже не нашелся.

По утрам, когда в лицо вам никто не смотрит,
я отправляюсь пешком к монументу, который отлит
из тяжелого сна. И на нем начертано: Завоеватель.
Но читается как “завыватель”. А в полдень — как “забыватель”.

  

permalink

eye

трагедия курьера

кстати, вот забавное наблюдение: если некий современный читатель в самом деле полагает, что “The Crying of Lot 49″ — это какая-то загадка, ребус о мистической почтовой организации, например, или дело о запутанном наследстве, или о костях на дне озера, то, к сожалению, все это время наш гипотетический исследователь читал совсем другую книгу. ведь Пинчон оказался бы слишком прост, чтобы заниматься такими вещами, да?

Джузеппе Д’Агата, автор наидурнейшего pulp fiction, что я иногда так люблю, в повести “Римский медальон” случайно застыл на расстоянии одного только предложения от разгадки:

[В]ам никогда не казалось, что у самых обыденных, привычных вещей и событий есть другое, тайное лицо? И когда действительность поворачивается к нам этим другим лицом, кажется, что почва уходит из-под ног.

вот только оно не “другое”, это лицо. оно именно такое и есть.

история Эдипы, понимаете, это не запутанный поиск иного мироустройства, это не борьба с окружающими нас тайнами, но движение. и если имя героини[1] возвращает ее к рождению (или — к перерождению, удивительно отталкивяась от предыдущей смерти[2]), то нас — Антигоной — оно ровно так же соединяет с ней, отряжая вместе странствовать.

и суть получается отнюдь не в тайнах, я повторю, — ведь они уже позади. но именно в дороге. и в том, чего нам в этом пути не хватает.

потому что “Трагедия курьера”, псевдо-яковианская пьеса, разыгрываемая внутри книги, — это трагедия героини, что автор отправил со страниц к нам с донесением о смысле, о решении всех жизненных уравнений — однако ни она сама, ни мы, читатели, так и не можем прочесть написанного: это трагедия гонца, посрединка между отправителем и получателем, это смерть и исход всего того, что мы столь неоправданно ждем. что теряется информационным шумом в силу нарастающей округ нас энтропии.

 


  1. есть, например, чудесная версия, что первые три буквы в Oedipa, OED, указывают на Oxford English Dictionary, на огромный источник знаний обо всем в языке — но так и не дающий ответов, что же такое язык.  ↩

  2. Карл Юнг назвал женский вариант Эдипова комплекса комплексом Электры. Электра же, дочь Агамемнона, отплатила матери за смерть отца — ровно так и Эдипа начинает свои поиски вслед за тем, как умирает Инверарити.  ↩

  

permalink

eye

closed in there by black slopes of barrenness

другая же недавняя книжка, что тоже с легкостью играет подкожными смыслами, точно заправский шулер, доставая их из рукава, — это “The Irish Eye” Джона Хоукса, раз уж о ней зашла речь.

мы читаем воспоминания Дервлы из сиротского приюта, перипетии ее детской любви к солдату-ветерану, что катает свою избранницу на пони, видим их заточение в чужом господском доме, страдания несчастных малюток округ, переполняющие девичье сердце, чувствуем интрижку с конюхом, со всеми другими, переживаем работу прислугой — у такой же юной госпожи, — а так же случившийся наконец побег.

что это, роман взросления? или закручивающаяся в небо спираль мистерий, где столь легко упустить грань между реальностью и вымыслом?

однако, рассказ плюет на любые предполагаемые нормы. и все оказывается куда проще, — если мы забудем о сказочных приключениях и волшебных замках; все случится куда больнее.

ведь это притча об Ирландии, не так ли? нет больше Дервлы, но единственно вечнозеленый остров-сирота, нет ее антипода-помещицы, а только извечная завовательница, нет разбившегося солдата, но лишь трогательная память о героях — и их несчастных пони.

это история двух королевств. это история сиротского милосердия и имперской мощи.

с поистине джойсовской ухмылкой Хоукс прячет свой роман за хрупкой стеной иносказаний и — можно ли доверять рассказчику? — видений. но стоит лишь изменить точку отсчета, как все сразу оказывается на своих местах: не изобилие картошки, но великий голод, не преследующие запахи, а горечь бедности, не помещичья охота и спектакли, но захватнические походы, — и не стальные лезвия ножниц, кромсающих локоны, но великодержавная корона[1].

а так же, разумеется, в одинаковой степени привлекательные часовня и паб.

помните Ницше?

All great things must first wear terrifying and monstrous masks, in order to inscribe themselves on the hearts of humanity.

мы ли не ищем эти иллюзии?

понимаете, они обречены быть вместе, эти две женщины. и, да, одной из них повезло чуть больше. но другая зато научилась любить. и защищать.

 


  1. ведь как сказал поэт:

    Uneasy lies the head that wears a crown.  ↩

  

permalink

eye

объяснить самому себе

одно из былых интервью Саши Соколова:

Но вот у позднего Бунина все уже доведено до полной эстетической отчетливости, так что кажется, что лучше писать уже и нельзя, это литературное направление уже исчерпано. Проблема всякого нового писательского поколения и личная творческая проблема всякого писателя состоит в осознании того, как мало возможностей остается, чтобы сказать что-то оригинальное. Читая классиков, ты понимаешь, что все в основном уже сказано и описано. Все вакантные возможности с каждым годом заполняются, проявить себя все труднее. Поэтому я не понимаю, как можно работать в конце ХХ века и совершенно спокойно в тех же пределах продолжать традицию реализма после таких гигантов, как Толстой, Достоевский, Бунин… Реализм кончился! Всякое художественное течение заканчивается, когда истекает его историческое время. После того, как постигаются какие-то вершины искусства, надо неизбежно искать что-то новое. Конечно, очень легко брать приемы, наработанные великими мастерами, и продолжать их поэтику в пределах канонического реализма. Но вот появился модернизм, а тут будто и не слышали о нем…

именно, все так и есть — ты можешь использовать реализм, конечно, но его внутренних пружин, определенной механики сегодня элементарно просто больше не хватает. он замкнулся, вышел. стал чем-то другим — как стала чем-то другим и сама рассказываемая история.

  

permalink

eye

больше

интервью Дэвида Фостера Уоллеса, хорошее:

[О]сновной отличительной особенностью зрелища является то, что оно служит для расслабления или бегства от реальной жизни. Тогда как искусство приводит к столкновению с реальностью, возможно даже к конфронтации с ней.

именно.

вообще же, цитировать хочется многое, но ограничусь еще только двумя направлениями — о границах:

Мне сейчас 44, так что я на полпути между молодым и старым писателем. Начиная с моего поколения, поколения гораздо более размыты, их гораздо сложнее охарактеризовать и уловить. Определить 2 или 3 голоса поколения становится все труднее, и, возможно, этими голосами будут какие-­то телешоу или фильмы, а не писатели. Это очень здорово в смысле творческой свободы и возможности экспериментировать, но это значит также, что у нас меньше единства и внутренней связи.

и о стенах:

В Америке, к сожалению, нет самиздата, так что мы ограничены произведениями, которые решили напечатать издатели. Это наша форма цензуры.

все так — им[1] совершенно не обязателен маленький чиновник в костюме с ластиком в руках, застрявший где-то в сыром подвале и вымарывающий нас прочь. отнюдь. можно просто не говорить на других языках. можно предпочитать блокбастеры или танцы со звездами. можно, наконец, спотыкаться об экономику — все это куда действеннее былых методов. и даже выглядит честнее.

вот только суть не меняется.

 


  1. like in Pynchon.  ↩

  

permalink

eye

о кругозоре

до прогрессивной молодежи начинает доходить:

Бросила читать Пинчона. Как только начинаешь улавливать какую-то мысль, нить пропадает и появляются новые герои и сюжетные витки. Пинчон словно издевается над своим читателям и надо мной в частности. Я не знаю какой нормальный человек сможет дочитать до конца этот набор абзацев. Я пишу значительно лучше.

  

permalink

eye

одет, раздет и вновь одет

несмотря на крылатое обобщение Белинского, “Евгений Онегин”, полагаю, мог бы родиться и в любой другой географии[1] — это и отличает гениальные произведения, да? вопреки множеству тех отдельных кирпичиков, что их составляют, результат является, однако, вне времени и пространства, с легкостью перешагивая наивозможнейшие границы.


  1. собственно, Пушкин был русским поэтом не благодаря чему-либо, но именно вопреки.  ↩

  

permalink

eye

особенности национальной охоты

еще за переводы: буквально только что указали на замечательную Facebook-дискуссию о русской традиции переводить “говорящие” имена и фамилии. ну да, я сам этого никогда не любил и не принимал. и, в общем, когда пару дней назад речь зашла о Слотропе[1], немедленно разочаровался в чем тут дело. но все же мне думается, что обвинять в подобном устройстве читатели должны в первую очередь именно себя. хотя бы в силу того, что знание иностранных языков никогда не приживалось в должной мере на российской почве, а выбросить на помойку искрометный букет различных оттенков и забав ни один переводчик просто не сможет — да и, по сути, речь вообще фактически о любом творчестве.

поэтому и выходит, что раз уж принужден общаться с глухими, то и язык используешь соответствующий — при всем желании.


  1. в разговоре его, кстати, упорно называют Слоутропом, что тоже навевает определенные вопросы к комментатору.  ↩

  

permalink